Антон Чехов. Степь

 
   (ИСТОРИЯ ОДНОЙ ПОЕЗДКИ)
 
 
 V
 Обоз расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло
по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько
верб, но тень от них падала не на землю, а на воду, где пропадала даром, в
тени же под возами было душно и скучно. Вода, голубая оттого, что в ней
отражалось небо, страстно манила к себе.
 Подводчик Степка, на которого только теперь обратил внимание Егорушка,
восемнадцатилетний мальчик-хохол, в длинной рубахе, без пояса и в широких
шароварах навыпуск, болтавшихся при ходьбе как флаги, быстро разделся,
сбежал вниз по крутому бережку и бултыхнулся в воду. Он раза три нырнул,
потом поплыл на спине и закрыл от удовольствия глаза. Лицо его улыбалось и
морщилось, как будто ему было щекотно, больно и смешно.
 В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и
громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка.
Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с
громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в воду. И тихая, скромная
речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и
кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался
схватить его за ногу.
 - Ге-ге-ге! - кричал он. - Лови, держи его!
 Кирюха хохотал и наслаждался, но выражение лица у него было такое же,
как и на суше: глупое, ошеломленное, как будто кто незаметно подкрался к
нему сзади и хватил его обухом по голове. Егорушка тоже разделся, но не
спускался вниз по бережку, а разбежался и полетел с полуторасаженной вышины.
Описав в воздухе дугу, он упал в воду, глубоко погрузился, но дна не достал;
какая-то сила, холодная и приятная на ощупь, подхватила его и понесла
обратно наверх. Он вынырнул и, фыркая, пуская пузыри, открыл глаза; но на
реке как раз возле его лица отражалось солнце. Сначала ослепительные искры,
потом радуги и темные пятна заходили в его глазах; он поспешил опять
нырнуть, открыл в воде глаза и увидел что-то мутно-зеленое, похожее на небо
в лунную ночь. Опять та же сила, не давая ему коснуться дна и побыть в
прохладе, понесла его наверх, он вынырнул и вздохнул так глубоко, что стало
просторно и свежо не только в груди, но даже в животе. Потом, чтобы взять от
воды всЈ, что только можно взять, он позволял себе всякую роскошь: лежал на
спине и нежился, брызгался, кувыркался, плавал и на животе, и боком, и на
спине, и встоячую - как хотел, пока не утомился. Другой берег густо порос
камышом, золотился на солнце, и камышовые цветы красивыми кистями
наклонились к воде. На одном месте камыш вздрагивал, кланялся своими цветами
и издавал треск - то Степка и Кирюха "драли" раков.
 - Рак! Гляди, братцы: рак! - закричал торжествующе Кирюха и показал
действительно рака.
 Егорушка поплыл к камышу, нырнул и стал шарить около камышовых
кореньев. Копаясь в жидком, осклизлом иле, он нащупал что-то острое и
противное, может быть, и в самом деле рака, но в это время кто-то схватил
его за ногу и потащил наверх. Захлебываясь и кашляя, Егорушка открыл глаза и
увидел перед собой мокрое смеющееся лицо озорника Дымова. Озорник тяжело
дышал и, судя по глазам, хотел продолжать шалить. Он крепко держал Егорушку
за ногу и уж поднял другую руку, чтобы схватить его за шею, но Егорушка с
отвращением и со страхом, точно брезгуя и боясь, что силач его утопит,
рванулся от него и проговорил:
 - Дурак! Я тебе в морду дам!
 Чувствуя, что этого недостаточно для выражения ненависти, он подумал и
прибавил:
 - Мерзавец! Сукин сын!
 А Дымов, как ни в чем не бывало, уже не замечал Егорушки, а плыл к
Кирюхе и кричал:
 - Ге-ге-гей! Давайте рыбу ловить! Ребята, рыбу ловить!
 - А что ж? - согласился Кирюха. - Должно, тут много рыбы...
 - Степка, побеги на деревню, попроси у мужиков бредня!
 - Не дадут!
 - Дадут! Ты попроси! Скажи, чтоб они заместо
 Христа ради, потому мы всЈ равно - странники.
 - Это верно!
 Степка вылез из воды, быстро оделся и без шапки, болтая своими широкими
шароварами, побежал к деревне. После столкновения с Дымовым вода потеряла
уже для Егорушки всякую прелесть. Он вылез и стал одеваться. Пантелей и Вася
сидели на крутом берегу, свесив вниз ноги, и глядели на купающихся. Емельян
голый стоял по колена в воде у самого берега, держался одной рукой за траву,
чтобы не упасть, а другою гладил себя по телу. С костистыми лопатками, с
шишкой под глазом, согнувшийся и явно трусивший воды, он представлял из себя
смешную фигуру. Лицо у него было серьезное, строгое, глядел он на воду
сердито, как будто собирался выбранить ее за то, что она когда-то простудила
его в Донце и отняла у него голос.
 - А ты отчего не купаешься? - спросил Егорушка у Васи.
 - А так... Не люблю... - ответил Вася.
 - Отчего это у тебя подбородок распух?
 - Болит... Я, паничек, на спичечной фабрике работал... Доктор сказывал,
что от этого самого у меня и черлюсть пухнет. Там воздух нездоровый. А кроме
меня, еще у троих ребят черлюсть раздуло, а у одного так совсем сгнила.
 Скоро вернулся Степка с бреднем. Дымов и Кирюха от долгого пребывания в
воде стали лиловыми и охрипли, но за рыбную ловлю принялись с охотой.
Сначала они пошли по глубокому месту, вдоль камыша; тут Дымову было по шею,
а малорослому Кирюхе с головой; последний захлебывался и пускал пузыри, а
Дымов, натыкаясь на колючие корни, падал и путался в бредне, оба барахтались
и шумели, и из их рыбной ловли выходила одна шалость.
 - Глыбоко, - хрипел Кирюха. - Ничего не поймаешь!
 - Не дергай, чЈрт! - кричал Дымов, стараясь придать бредню надлежащее
положение. - Держи руками!
 - Тут вы не поймаете! - кричал им с берега Пантелей. -Только рыбу
пужаете, дурни! Забирайте влево! Там мельчее!
 Раз над бреднем блеснула крупная рыбешка; все ахнули, а Дымов ударил
кулаком по тому месту, где она исчезла, и на лице его выразилась досада.
 - Эх! - крикнул Пантелей и притопнул ногами.
 - Прозевали чикамаса! Ушел!
 Забирая влево, Дымов и Кирюха мало-помалу выбрались на мелкое, и тут
ловля пошла настоящая. Они забрели от подвод шагов на триста; видно было,
как они, молча и еле двигая ногами, стараясь забирать возможно глубже и
поближе к камышу, волокли бредень, как они, чтобы испугать рыбу и загнать ее
к себе в бредень, били кулаками по воде и шуршали в камыше. От камыша они
шли к другому берегу, тащили там бредень, потом с разочарованным видом,
высоко поднимая колена, шли обратно к камышу. О чем-то они говорили, но о
чем - не было слышно. А солнце жгло им в спины, кусались мухи, и тела их из
лиловых стали багровыми. За ними с ведром в руках, засучив рубаху под самые
подмышки и держа ее зубами за подол, ходил Степка. После каждой удачной
ловли он поднимал вверх какую-нибудь рыбу и, блестя ею на солнце, кричал:
 - Поглядите, какой чикамас! Таких уж штук пять есть!
 Видно было, как, вытащив бредень, Дымов, Кирюха и Степка всякий раз
долго копались в иле, что-то клали в ведро, что-то выбрасывали; изредка
что-нибудь лопавшее в бредень они брали с рук на руки, рассматривали с
любопытством, потом тоже бросали...
 - Что там? - кричали им с берега.
 Степка что-то отвечал, но трудно было разобрать его слова. Вот он вылез
из воды и, держа ведро обеими руками, забывая опустить рубаху, побежал к
подводам.
 - Уже полное! - кричал он, тяжело дыша. - Давайте другое!
 Егорушка заглянул в ведро: оно было полно; из воды высовывала свою
некрасивую морду молодая щука, а возле нее копошились раки и мелкие рыбешки.
Егорушка запустил руку на дно и взболтал воду; щука исчезла под раками, а
вместо нее всплыли наверх окунь и линь. Вася тоже заглянул в ведро. Глаза
его замаслились и лицо стало ласковым, как раньше, когда он видел лисицу. Он
вынул что-то из ведра, поднес ко рту и стал жевать. Послышалось хрустенье.
 - Братцы, - удивился Степка, - Васька пискаря живьем ест! Тьфу!
 - Это не пискарь, а бобырик, - покойно ответил Вася, продолжая жевать.
 Он вынул изо рта рыбий хвостик, ласково поглядел на него и опять сунул
в рот. Пока он жевал и хрустел зубами, Егорушке казалось, что он видит перед
собой не человека. Пухлый подбородок Васи, его тусклые глаза, необыкновенно
острое зрение, рыбий хвостик во рту и ласковость, с какою он жевал пискаря,
делали его похожим на животное.
 Егорушке стало скучно возле него. Да и рыбная ловля уже кончилась. Он
прошелся около возов, подумал и от скуки поплелся к деревне.
 Немного погодя он уже стоял в церкви и, положив лоб на чью-то спину,
пахнувшую коноплей, слушал, как пели на клиросе. Обедня уже близилась к
концу. Егорушка ничего не понимал в церковном пении и был равнодушен к нему.
Он послушал немного, зевнул и стал рассматривать затылки и спины. В одном
затылке, рыжем и мокром от недавнего купанья, он узнал Емельяна. Затылок был
выстрижен под скобку и выше, чем принято; виски были тоже выстрижены выше,
чем следует, и красные уши Емельяна торчали, как два лопуха, и, казалось,
чувствовали себя не на своем месте. Глядя на затылок и на уши, Егорушка
почему-то подумал, что Емельян, вероятно, очень несчастлив. Он вспомнил его
дирижирование, сиплый голос, робкий вид во время купанья и почувствовал к
нему сильную жалость. Ему захотелось сказать что-нибудь ласковое.
  - А я здесь! - сказал он, дернув его за рукав.
 Люди, поющие в хоре тенором или басом, особенно те, которым хоть раз в
жизни приходилось дирижировать, привыкают смотреть на мальчиков строго и
нелюдимо. Эту привычку не оставляют они и потом, переставая быть певчими.
Обернувшись к Егорушке, Емельян поглядел на него исподлобья и сказал:
 - Не балуйся в церкви!
 Затем Егорушка пробрался вперед, поближе к иконостасу. Тут он увидел
интересных людей. Впереди всех по правую сторону на ковре стояли какие-то
господин и дама. Позади них стояло по стулу. Господин был одет в
свежевыглаженную чечунчовую пару, стоял неподвижно, как солдат, отдающий
честь, и высоко держал свой синий, бритый подбородок. В его стоячих
воротничках, в синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости
чувствовалось очень много достоинства. От избытка достоинства шея его была
напряжена и подбородок тянуло вверх с такой силой, что голова, казалось,
каждую минуту готова была оторваться и полететь вверх. А дама, полная и
пожилая, в белой шелковой шали, склонила голову набок и глядела так, как
будто только что сделала кому-то одолжение и хотела сказать: "Ах, не
беспокойтесь благодарить! Я этого не люблю..." Вокруг ковра густой стеной
стояли хохлы.
 Егорушка подошел к иконостасу и стал прикладываться к местным иконам.
Перед каждым образом он не спеша клал земной поклон, не вставая с земли,
оглядывался назад на народ, потом вставал и прикладывался. Прикосновение
лбом к холодному полу доставляло ему большое удовольствие. Когда из алтаря
вышел сторож с длинными щипцами, чтобы тушить свечи, Егорушка быстро вскочил
с земли и побежал к нему.
 - Раздавали уж просфору? - спросил он.
 - Нету, нету... - угрюмо забормотал сторож. - Нечего тут...
 Обедня кончилась. Егорушка не спеша вышел из церкви и пошел бродить по
площади. На своем веку перевидал он немало деревень, площадей и мужиков, и
всЈ, что теперь попадалось ему на глаза, совсем не интересовало его. От
нечего делать, чтобы хоть чем-нибудь убить время, он зашел в лавку, над
дверями которой висела широкая кумачовая полоса. Лавка состояла из двух
просторных, плохо освещенных половин: в одной продавались красный товар и
бакалея, а в другой стояли бочки с дегтем и висели на потолке хомуты; из
той, другой, шел вкусный запах кожи и дегтя. Пол в лавке был полит; поливал
его, вероятно, большой фантазер и вольнодумец, потому что он весь был покрыт
узорами и кабалистическими знаками. За прилавком, опершись животом о
конторку, стоял откормленный лавочник с широким лицом и с круглой бородой,
по-видимому великоросс. Он пил чай вприкуску и после каждого глотка испускал
глубокий вздох. Лицо его выражало совершенное равнодушие, но в каждом вздохе
слышалось: "Ужо погоди, задам я тебе!"
 - Дай мне на копейку подсолнухов! - обратился к нему Егорушка.
 Лавочник поднял брови, вышел из-за прилавка и всыпал в карман Егорушки
на копейку подсолнухов, причем мерой служила пустая помадная баночка.
Егорушке не хотелось уходить. Он долго рассматривал ящики с пряниками,
подумал и спросил, указывая на мелкие вяземские пряники, на которых от
давности лет выступила ржавчина:
 - Почем эти пряники?
 - Копейка пара.
 Егорушка достал из кармана пряник, подаренный ему вчера еврейкой, и
спросил:
 - А такие пряники у тебя почем?
 Лавочник взял в руки пряник, оглядел его со всех сторон и поднял одну
бровь.
 - Такие? - спросил он.
 Потом поднял другую бровь, подумал и ответил:
 - Три копейки пара...
 Наступило молчание.
 - Вы чьи? - спросил лавочник, наливая себе чаю из красного медного
чайника.
 - Племянник Ивана Иваныча.
 - Иваны Иванычи разные бывают, -вздохнул лавочник; он поглядел через
Егорушкину голову на дверь, помолчал и спросил: - Чайку не желаете ли?
 - Пожалуй... - согласился Егорушка с некоторой неохотой, хотя
чувствовал сильную тоску по утреннем чае.
 Лавочник налил ему стакан и подал вместе с огрызенным кусочком сахару.
Егорушка сел на складной стул и стал пить. Он хотел еще спросить, сколько
стоит фунт миндаля в сахаре, и только что завел об этом речь, как вошел
покупатель, и хозяин, отставив в сторону свой стакан, занялся делом. Он
повел покупателя в ту половину, где пахло дегтем, и долго о чем-то
разговаривал с ним. Покупатель, человек, по-видимому, очень упрямый и себе
на уме, всЈ время в знак несогласия мотал головой и пятился к двери.
Лавочник убедил его в чем-то и начал сыпать ему овес в большой мешок.
 - Хиба це овес? - сказал печально покупатель.
 - Це не овес, а полова, курам на смих... Ни, пиду к Бондаренку!
 Когда Егорушка вернулся к реке, на берегу дымил небольшой костер. Это
подводчики варили себе обед. В дыму стоял Степка и большой зазубренной
ложкой мешал в котле. Несколько в стороне, с красными от дыма глазами,
сидели Кирюха и Вася и чистили рыбу. Перед ними лежал покрытый илом и
водорослями бредень, на котором блестела рыба и ползали раки.
 Недавно вернувшийся из церкви Емельян сидел рядом с Пантелеем,
помахивал рукой и едва слышно напевал сиплым голоском: "Тебе поем..." Дымов
бродил около лошадей.
 Кончив чистить, Кирюха и Вася собрали рыбу и живых раков в ведро,
всполоснули и из ведра вывалил&#